На кухне старой пар идет столбом, Там бабушка хлопочет над блинами. Миллиса с Марком за большим столом, Уже стучат по кухне ложками-ножами. А за стеной, где веников дурман, Мать с корешами в бане отдыхает. Им не до нас, у них густой туман, А бабушка вздыхает и мешает. А Ева снова спорит, Ева недовольна, Огнем горят упрямые глаза. Бабуле в сердце от обиды больно, Но катится по щеке седая слеза. Ева кричит: «Не так, не то, не надо!», А на столе шкварчит обед простой. Для внуков это лучшая награда, А для старухи — тяжкий крест земной. Миллиса тянет ручки за вареньем, Марк просит добавки, смеется звонко, А Ева меряется в споре самомненьем, Как будто жизнь — не песня, а гонка. Бабуля греет руки о чугун, Смотрит в окно, где вечер сизый валит. Несется жизнь, как бешеный табун, Никто ее от суеты не защитит. Мать там кричит «еще налей бокалу», И смех летит сквозь щели в старых досках. А Ева снова сыплет зло и вяло, В ее словах — обида на полосках. А Ева снова спорит, Ева недовольна, Огнем горят упрямые глаза. Бабуле в сердце от обиды больно, Но катится по щеке седая слеза. Ева кричит: «Не так, не то, не надо!», А на столе шкварчит обед простой. Для внуков это лучшая награда, А для старухи — тяжкий крест земной. Затихла кухня, Марк уснул в тарелке. Миллиса спит, прижавшись к бабушкиной руке. И только Ева точит снова стрелки, В уставшей, постаревшей глубине.