Девяностые. Железобетонный плен. Серость в глазах детей, что видели только тлен. Мы жгли мосты, не зная, что горим сами. С закрытыми, но широко открытыми глазами. Подвалы сырые, там запах сырости и клея, Мы были никем, но казались себе сильнее. У пацанов в карманах – лишь спирт и бычки, От этой дряни гнили вены и горели зрачки. Кто-то выносил видеомагнитофон из хаты, За дозу кайфа отдавали последние даты. Жизнь на воле? Какая воля, если ты раб? Среди стаи шакалов, где каждый из нас слаб. А волк смотрит в упор из темноты панельных плит, Здесь каждый второй либо сгнил, либо убит. Вдыхай этот смрад, пока сердце еще стучит, История поколения, что в петле молчит. Момент и кража – статья, тюрьма и этап, Кто-то не вывез, попал в этот вечный капкан. Сигаретный дым въедается в легкие, как сажа, Мы искали свободу, найдя лишь дно распродажи. Наркомаги на стреме, трясутся кривые руки, В облезлых подъездах звучат лишь предсмертные звуки. Это не круто, парень, это дорога в никуда, Где вместо жизни в стакане – лишь горькая вода. Помни: клей убивает клетки мозга навсегда, Спирт гасит искры, превращая в пыль года. Мы были расходным материалом системы, Просто цифры в отчетах, просто бледные темы. А волк смотрит в упор из темноты панельных плит, Здесь каждый второй либо сгнил, либо убит. Вдыхай этот смрад, пока сердце еще стучит, История поколения, что в петле молчит. Свобода? Её не было. Только бетон и страх. Пепел от сигарет на выжженных пустырях. Выживших мало. Память – наш единственный суд. Девяностые... они все еще здесь. Они никуда не уйдут.