В старой хате, где пыль оседает на стол, Олай учит латынь, подперев острый лоб. Рядом хрюкают свиньи, верный их эшелон, Она шепчет им сказки, деля свой хлеб и гроб. Для неё это братья, в них искра души, Кто не видит в них ближних – тот попросту слеп. В этой тесной глуши, где ветра хороши, Она пишет конспекты в обшарпанный склеп. А за лесом дымит целлюлозно-бумажный, Запах хлорки и горя, родной и манящий. Там шахтёры идут – голубые глаза, словно сталь, С перебитым носом, уходя в эту даль. Их зовут просто Усс, это имя как крик, Для Олай это принц, в этот горький тупик. Усс выходит из шахты, пропитавшись углём, Складка в носе дрожит, он привык воевать. Он не знает латынь, он горит под дождём, Но Олай ему шепчет, как умеет мечтать. Он прижмёт её к сердцу, пропахшему смолой, Среди хрюканья свиней он найдёт тишину. В этом мире, где правит лишь гнус и застой, Он отдаст свою жизнь за девчонку одну. Шахты глубже, чем небо, бумага белее, чем снег, Свиньи спят под столом, доедая последний ночлег. Усс стирает с лица чёрный пот, глядя прямо в глаза, В этой дикой любви застревает судьбы тормоза. А за лесом дымит целлюлозно-бумажный, Запах хлорки и горя, родной и манящий. Там шахтёры идут – голубые глаза, словно сталь, С перебитым носом, уходя в эту даль. Их зовут просто Усс, это имя как крик, Для Олай это принц, в этот горький тупик. Свиньи хрюкают нежно, уроки сданы. Завод гудит поездами в пределы страны. Усс остался с Олай, в этот сумрачный час, И никто не отнимет у них этот связывающий глаз.