Он приходит домой и снимает куртку, Снимает свитер и майку, как старую пленку. Снимает кожу, снимает мясо, Садится кушать — он читает книгу. Он включает полночное небо на балконе, А на нем звезды, он один, он абсолютно голый, И ему не страшно. Она приходит, но его не видно, Его коснуться ей до ужаса сложно. Руки — как воздух, тело — как вечность, Он сидит отдельно, похожий на небо. Разговор натянут, но она вдруг видит: На полу лежит оболочка — куртка, свитер, Мясо и кожа, сброшенные, как лишнее. И она снимает свою куртку тоже, Снимает свитер, осторожно кожу, Чтобы быть голой, чтобы быть честной. «Я такой, как видишь, Теперь ты знаешь, что я был под кожей». Мы стали небом, мы стали чувством, Ты — душа его, я — твой покой. Люди судят кожу и любят кожу, Но мы раздеты, мы стали собой. Будто небо вскрыли — ты невесомый, Я измеряю тебя лишь душой. Тихим днем весенним, под одеялом неба, Их прежняя сущность на полу уснула. «Я тебя запомню вот такой навечно, Бесконечно голой, сбросившей оковы». Завтра снова автобус, работа, метро, Там так душно, там так тесно в чужих телах. Я устал от грязи, от плоской красоты, Где люди любят просто чехол, а не суть. Если б можно было содрать это прямо при всех, Сказать им, что под кожей — живая пустота. Не вставай, я скоро, Я спрячу кожу в темный шкаф до завтра, Чтобы не смять, Чтобы завтра снова быть. Мы теперь знаем, кто мы, Когда нас никто не видит. Мы — небо.