Сквозняк пробрался в комнату как вор, А на окне — распластанный кокон судьбы. Мы пишем с пустотой бессмысленный спор, В попытке спрятать серые дни от косьбы. Сначала ползать, потом лишь мечтать, О том, как ткани небес рвать на куски. Мы учимся верить, чтоб позже предать, Свои же мечты у края тоски. Бабочка в пламени, танец короткий, Крылья в золе, догорает фитиль. Жизнь — это почерк, неловкий и кроткий, Что превращает надежды во штиль. Мы так хотели сиять в вышине, Но пепел осени липнет к спине. А помнишь, как долго плели этот дом? Из нитей обид и несказанных слов. Теперь мы в заложниках, сами при том, Что ищем спасенье в объятьях дедов. Раскрыли крылья — а ветер не тот, Он рвет бархат нежных, нелепых надежд. Слепой, бесполезный, последний полет, Сквозь холод немых и безликих одежд. Мы жгли себя сами, стремились к огню, Приняв за сияние блеск пустоты. Я в каждом движении правду храню, Про то, как сгорают живые мечты. Не зря? Или зря? Этот вечный вопрос, Смывает дождем, оставляя лишь соль. Бабочка в пламени, танец короткий, Крылья в золе, догорает фитиль. Жизнь — это почерк, неловкий и кроткий, Что превращает надежды во штиль. Мы так хотели сиять в вышине, Но пепел осени липнет к спине. Липнет к спине. Сгорает в огне. Прожито. Забыто.