Грифель неба расчерчен свинцом, здесь не просят в молитвах пощады. Я тащу его снова, лицо искаженное, горечь в глазах, как у брата. Бок пробит, кровь на куртке цветет, горячей, чем огонь в наших печах. Но я жму на педаль, пока время течет, уступая в незримых схватках. А небо в дыму, будто грязная ветошь, скрывает от глаз полосу. Мы тянем живых, не боясь, не бледнея, сквозь эту проклятую тьму. Пусть в ребрах колет, пусть ад за плечами, и смерть дышит прелым огнем, Мы жизни свои раздаем за сухими, на выжженных полях, под дождем. Сколько их было? Не счесть этих лиц, затуманенных болью и пылью. Я считал их по стонам, по крикам теней, становясь бесполезною былью. Руль скользкий от крови, в ушах только гул, километры разбитой дороги. Я почти что сгорел, я почти что уснул, но ведут через хаос ноги. Страх — это роскошь, на которую нету ни прав, ни случайных минут. Боль — это просто сигнал, что душа еще держит незримый маршрут. Если каждый из нас сорвется в кювет, если каждый сдастся судьбе, Кто же вытащит брата из этой петли, в этой чертовой, долгой борьбе? А небо в дыму, будто грязная ветошь, скрывает от глаз полосу. Мы тянем живых, не боясь, не бледнея, сквозь эту проклятую тьму. Пусть в ребрах колет, пусть ад за плечами, и смерть дышит прелым огнем, Мы жизни свои раздаем за сухими, на выжженных полях, под дождем. Довез. Сдал в руки. Снова назад. Пока небо грязное, я буду в строю. Держись, брат. Держись.