Прощайте, Богосоновы, ваш город серый, С метафизическим, почти собачьим верой, Прощай, Эрмитаж, фонтаны и тот старый свитер, Я выхожу из игры, я ломаю этот фильтр. Людмила, что Рудольфовной звалась веками, Зажата в тиски между бытом и дураками. Три дня в заточении — щи, манка, пост, тоска, Где даже в телефоне тыкать в кнопки — рука тяжка. Ой, Рудольфовна, место номер семь, Свободна от оков, не нужная никем. Под перестук колес, сквозь ночь и через страх, Несет Людмилу в Елабугу на всех парах! Ах, Шадэ, Шадэ — вот танец на углях, Королева плацкарта в куражных духах! За окном столбы, как вехи в никуда, Справа дед сопит, скалится борода. А в ушах у Людмилы — ритм, плейлист шальной, "Мишка косолапый" пляшет под Луной. Пирожок прогорклый — запах как свобода, Вот такая в плацкарте вышла непогода. Жизнь — это ключ, и двери настежь в путь, Вчерашнюю рутину в тамбуре смахнуть! Никто не скажет, где тут царь, а где слуга, Когда несет по шпалам стальная кочерга. Ей плевать на Питер, на быт и на апатию, Она танцует танго с собственной судьбою! Ой, Рудольфовна, место номер семь, Свободна от оков, не нужная никем. Под перестук колес, сквозь ночь и через страх, Несет Людмилу в Елабугу на всех парах! Ах, Шадэ, Шадэ — вот танец на углях, Королева плацкарта в куражных духах! Плацкартный дым, прощай, гранит. Рудольфовна свой танец сохранит. Свобода — это запах несвежих пирогов. Прощай, дед. Прощайте, господа. Стук. Стук. Стук.