Володя губы тянет уточкой в пыли, Ефрейтор Осипцов — наш маленький котяра, А Пилипка, механик, вечно под шафе сидит, Деревенский дух, душа до перегара. Они в мазуте, по локоть в железе, Крутят гайки, будто жизнь на волоске, В этой старой, ржавой, грохочущей чезе, Словно боги в нечищеной тоске. Экипаж Куркежа — стальная семья, Пушки заряжают под звонкий мат отца, Он кроет их матом, не жалея ни дня, Но в этой грязи — нет конца и нет конца. С краника под пузом он льет им святую, Воду с привкусом стали и горьких дорог, Пьют за победу, за жизнь удалую, Ровные парни, прошел каждый срок. Пилипка шатается, но ключ не роняет, Осипцов щурится, видит прицел в дыму, Володя губы поджал, он точно всё знает, Как выжить в аду, не сдаться ему. Куркеж рычит, как медведь в капкане, На плечи ложится железа гул, Они не в храме, они в балагане, Где каждый снаряд — это путь в аул. Отец Куркеж орет, аж жилы вздулись, Поит из крана, чтоб не засохли в пыли, И тени ребят в черноте улыбнулись, Ровные парни, что смерть провели. Экипаж Куркежа — стальная семья, Пушки заряжают под звонкий мат отца, Он кроет их матом, не жалея ни дня, Но в этой грязи — нет конца и нет конца. С краника под пузом он льет им святую, Воду с привкусом стали и горьких дорог, Пьют за победу, за жизнь удалую, Ровные парни, прошел каждый срок. Пей, Пилипка. Володя, не дуйся. Осипцов, мал, да удал. Куркеж смотрит вдаль. Снова в бой.