На фотографии в рамке всё тот же июль, Где ты улыбаешься, щурясь от яркого света. Женя хранит твою старую, серую тюль, И ждет от тебя хоть какого-то, черт возьми, ответа. Твой детский велик до сих пор догнивает в саду, А время застыло, как замерзшая в луже вода. Я в каждом прохожем тебя до сих пор нахожу, Но это лишь тени, что тают без следа. Ты ушел по тропе, где нет возвращенья назад, Оставив нам пепел и горечь невыпитых фраз. Младший мой, светлый, ты скрылся в огне тех преград, Где небо окрасилось в цвет безутешных глаз. Мы будем помнить, как птицы кричат вдалеке, Пока гаснет вечер в холодной, пустой руке. Мама не плачет, она просто смотрит в окно, В то поле, где небо с землей слилось в серую гарь. Ей кажется, ты постучишься в стекло, всё равно, И спрячешь глаза под потрепанный временем сдарь. Женя рисует на картах невидимый путь, Где нет той проклятой границы и страшной черты. Хотел бы я время, как пленку, назад повернуть, Но в этой реальности лишь пустота и мечты. Тишина давит так, что ломаются все города. Почему этот мир так жесток и до ужаса прост? Ты был здесь, ты смеялся, а теперь — только блеск льда, И мост, что ведет в никуда, среди выжженных звезд. Это нелепо. Это слишком больно, чтобы принять. Как же нам с Женей учиться теперь просто дышать? Спи, мой младший. Мы встретимся там, за чертой. Где больше не будет войны, только небо и покой. Только покой. Только покой.