Степь холодная... горький чабрец на ветру... Каменистые горы безмолвно застыли. Где Хилок и Чикой уносят тоску в синеву, Там двое детей о матери в небо молили. Они поднимали глаза в бесконечную высь, Где белые птицы над Ханами тихо летели, В каждом седом облаке лик её искали, Но лишь эхо степи отвечало им тишиной. А отец на коне... Словно ветер в бескрайней дали, Растворился в дорогах, себя отдавая трудам. Приносил свою жизнь на алтарь нашей родной земли, Чтобы путь проложить своим малым, притихшим птенцам. По чужим сторонам, у холодных безмолвных стен, Два маленьких сердца крупицы тепла берегли. Разливается в мае по склонам аромат от цветов, В опустевшем дому затихает дыхание дня. Nege zusem talhiye... как символ жизни самой, Последнюю крошку она отдавала, любя. Словно ангел крылом, от холодных и злых ветров, Берегла его душу, сквозь зимы и стужу неся. Duu своего от дыханья судьбы сберегла... Встретил седины свои, словно зимние горы в снегу, Ubgun aba хранил в своём сердце безмолвный покой. Лишь сквозь горькие слёзы детство своё вспоминая, Говорил про сестру, что жизнь ему подарила... Шепнул: «Egeshemni...» — и тихо закрыл глаза, Ту детскую крошку любви он с собою унёс. Но время пришло — и наш род возрождается вновь! Ханы ожили, предки с нами сейчас говорят! Успокоились души в священном ином краю, Никто не волнуется, чист и покоен их взгляд. В священном том мире они обрели приют, И с неба ладонями свет над землёю льют! Odoosho durssahada... нулимса унана... Степь холодная помнит детей тех далекий след. Zurhen soo munherzhe... үлэнэ... Zurhen soo... munherzhe... ulene...