Боблин Геннадий! Моногамия! Нарисованное лицо Тушью и гуашью. Щёчки круглы, как яйцо. За стилиста блажью. Тонкий контур из бровей. Всё по Черкизону. Зубы белые — сробей. Поднеси корону. Красота!!! Но хочется всё же другого: Шершавые губы И жар, опалённый изнутри, И стон, разбивающий стыд, И дробящий оковы, И миг, за который ты шепчешь И просишь — умри. Умирал и не раз, Ощущая всю негу нирваны. Загорался и тух Полуночной свечой по утру. И бежал за тобой Белым буйволом через саваны И кричал Баобабу, Что прошлое в пыль Всё сотру. Тысяча лет, Но никто жернова не обновит И не скажет «люблю» по-другому, Как тысячи раз. Моя мама по-прежнему борщ На побудке готовит, И великое солнце восходит, Лаская Кавказ. Художник прав: Всё вечное живёт, Проникнув в краски. Писатель прав, Когда из букв рождает слог. Поэт срывает у притворства маски, Актёр со сцены выжигает монолог. Я прост, как чистотой родник В горах. Я верен, как падающий орёл. Я клятвы все давал На горных ледниках, Тебя рукой касаясь, К счастью вёл. Живу, вдыхая полной грудью Сущность бытия. Кричу от радости, Когда кружится первый снег, И знаю, среди вас живёт она, Одна, Из-за которой миг меняет свой разбег. Удел не многих Обрести своё нутро, Дыхание смешать, Ломая прежний мир И всё поставить снова на Зеро! Пытаться добежать на Альтаир. Омега, Альфа, может, все поймут, Зачем у нас родилась верь душа. Я здесь бросаю чувства на батут, А ветер их разносит не спеша. Красивое лицо От прежних моногамий Остался только шрам. Простит душа, поймёт И вновь мне припасёт Ещё хоть сто свиданий, И камень снова в гору Сизиф, вздохнув, возьмёт. Припев! Удел не многих Обрести своё нутро, Дыхание смешать, Ломая прежний мир И всё поставить Снова на Зеро! Пытаясь добежать На Альтаир!