Закат на речке, мутный бережок, Мой друг Ковальский — длинный шея-гигант. Сидит в пиджаке, накинул на рожок, Жираф в душе, а в паспорте — талант. Он тянет джин из мутного стакана, Сквозь зубы дым ананаса пускает в небо, Забыв про всё, забыв про все изъяны, Где он бывал, и где, возможно, не был. А Ковальский ждет дельфина каждый раз, Смотрит в воду, где плещется тоска. Джин допит, ананас в дыму погас, А море спит, и жизнь коротка. Пятна на шкуре — как карты старых бед, Он чешет холку узловатой рукой. Зачем дельфин? Да кто ж даст ответ? В их дружбе странной — вечный непокой. Он курит фрукт, запивая горькой грустью, Над горизонтом птицы кружат строй. Ковальский верит, что дельфин отпустит, Ту боль, что стала главной сестрой. Смеркается. Фонарь мигает тускло. Жираф не плачет, он просто ждет чудес. В стакане пусто. В душе так пусто. Лишь ананасный дым уходит в лес. А Ковальский ждет дельфина каждый раз, Смотрит в воду, где плещется тоска. Джин допит, ананас в дыму погас, А море спит, и жизнь коротка. Ковальский ждет. Дельфин не приплывет. Джин допит. Спокойной ночи, старый друг.